Айтматовская проза...

Айтматовская проза...

Мне дорог этот спектакль тем, что он был как песня, спетая на едином дыхании, в нем выражено то, что нельзя выразить словами. Я услышал шум крыльев... Так же как Кириск увидел направление полета птицы Агугук, когда душа его и ветер, и волны в одном порыве устремились к желанному берегу. А на берегу начался танец встречи юного охотника. Слез не было видно, потому что шел дождь...
Но Куриль... Куриль также вслед за безумной Пайпаткой, танцующей на похоронах сородичей, пустился в пляс. Куриль сошел с ума, когда его настигло извечное безмолвие тундры... Последними его словами: «В тундре тишина...» кончается спектакль «Ханидуо и Халерхаа».

Мы слышали этой ночью многоголосый вой собак. И на темном колымском небе шуршало, переливаясь бледными красками, и потрескивало, как костер, северное сияние. Я восторженно рассказывал русскому брату моему Гене Сотникову юкагирскую сказку о богатыре, который поднялся с охапкой дров на небо и вел схватку с быком холода, и время от времени, когда ему становилось невмоготу, сжигал поленья и звал на помощь людей с земли. А Сотников, покуривая «беломорину», все время твердил о «Жизни Имтеургина-старшего» Текки Одулока — первую книгу о Севере, которую он прочитал в детстве. А поутру в тщетных поисках могилы Семена Курилова мы наткнулись на «скачущую по облакам» шкуру лошади. Копыта ее постукивали на ветру. Это была могила табунщика, рядом с ним стоял раскрытый чемодан с вещами покойного.
В тундре самый большой зверь — человек. Он упирается ногами в ягель, головой подпирает звездное небо. А Курилю мерещится церковь — храм, который он построит на деньги, собранные от продажи шкур лисиц и соболей, и поэтому он поднимает над тундрой шест с небольшой поперечиной и видит в нем крест над золотыми куполами будущей церкви. Он слышит звон колоколов... Но юкагиры в своем глухом недоверии только в бубне шамана слышат спасение и умирают от болезней, холода и голода. А Куриль, сознанью роковому вопреки, собирает деньги для строительства церкви и готовит Ханидуо к монашеской жизни. Но все, что рождается — умирает... И нет иного закона.
Выстроить спектакль в непрерывном потоке времени, перетекающем из сцены в сцену. Как нарты, которые созданы так искусно, что они «обтекают» все неровности и не опрокидываются, и не ломаются, а эластично «изгибаясь в своих членах» остаются «на плаву». Следуя новой форме — к ритуальному театру. Заложить это на уровне инсценировки, в основе которой три ритуала: камлание шамана, ярмарка (тоже своеобразный ритуал) и крещение...

Деревня Булгунняхтах мне казалась самой красивой деревней в мире. Она стоит на высоком берегу кормилицы-матушки Лены. Посреди деревни возвышалась красная церковь, а вокруг — могильные камни со странными надписями. Я уехал мальчиком из этой деревни с нехитрым скарбом вместе с родителями в Покровск на том самом грузовике и вернулся в Булгунняхтах только через 30 лет. Деревня была, но той красоты не было. Я ехал по знакомой улице этой пыльной, разбросанной обветшалой деревни, искал и не находил того марева... И вдруг, на том самом месте, где стояла церковь, я увидел пустоту и несколько оставшихся надмогильных камней. Но самое нелепое: на месте красной цер¬кви — красные «Жигули» с развернутым женским бельем на капоте. Рядом стоял человек в джинсах с жвачкой во рту. Никаких покупателей не было.
Потускнела деревня без церкви. И память в попытке спасти деревню детства устремляется на тот пригорок, где стоял наш дом, и откуда мы скатывались на лыжах, перепрыгивая через трамплин, который оказался в последствии могилой. И к деду Шумилову, похожему на Льва Толстого, с его домашней библиотекой, и к Чойболсану — участнику Великой Отечественной войны, и к лошади по кличке Интернационал, вечно тащившей за собой бочку с водой, и к старому печнику. А дальше — детские навязчивые страшные сны...
В печку, для того, чтобы она лучше держала теп¬ло, вделана железная бочка. Когда топят, дно ее раскаляется докрасна. Я болен и развлекаюсь тем, что плюю на красный раскаленный диск и смотрю, как мелкие плевки с шипением отскакивают от нее. Однажды зимой пришел печник починить печь, и, чтобы достать глину, вскрывает половицы и копает до тех пор, пока заступ не натыкается на что-то твердое. Печник, протирая толстые стекла очков с засаленными веревочками вместо дужек, подзывает меня и показывает на провалившуюся могилу. А потом мучительный, повторяющийся сон... В проеме между двух окон — черный человек в длинном расстегнутом пальто, в белой рубашке с галстуком-бабочкой. Кто это? В нашем спектакле так одет Алампа...

Его пушкинская история любви... Его жизнь и смерть... Где найти этому объяснение?..
«Алампа, Алампа...» Приходят «новые люди» и сваливают колокольню кафедрального собора.

«...Утро нежностью бездонное.
Полуявь... полусон...
Торжество неутоленное.
Звон, печальный перезвон.
С колокольни отуманенной
кто-то снял колокола...»

В нашем спектакле интонационное пространство решено так, что Алампа все время находится в храме. Реальные действия могут происходить и на улице, но эмоционально — Алампа всегда под куполом храма...
Алампа, Алампа... Время отвернулось от бога. А в его драматургии, простой, как библейские притчи — дух народа, в его подвижничестве — христианский аскетизм и самопожертвование.
Алампа противостоит пошлости «новых веяний», духовные воззрения его не могут «трансформироваться», даже когда это будет стоить ему жизни. Он не борется ни с каким-то конкретным противником и не с самим собой, он сражается с невидимой, но страшно реальной силой... Может быть, с духами зла, как в олонхо?..
Когда мы работали над этим спектаклем, я мыслил якутский театр как «сновидческий» — мечта о снах, переходящих в явь... В хрестоматийных наших постановках («Красный шаман», «Суо´алдьы¬йа Толбонноох») присутствуют удаганки, шаманы, грезы и явь, за этими призрачными и реальными событиями есть нечто неуловимое. На наших глазах артист, играющий роль актера театра, начинает восприниматься как Анемподист Софронов. Здесь истина возникает между реальностью и иллюзией.¬ А это ведь закон театра — уловить неуловимое, увидеть незримое.
Наш профессиональный театр и в материальном, и в духовном плане начинается с Алампы. В начале ХХ века над сценой Саха театра парил купол православного храма и незримо присутствовал крест. Сегодня, в ХХI веке, над сценой нового здания Саха театра парит параболическая ажурная конструкция, которая напоминает большую антенну — радар. Кто присмотрится к ней, увидит, что она не обращена к небу открытой чашей, а сводом своим прикрывает театр, как своеобразный оберег, соединяющий космос и человека. И в этом есть преемственная связь...

 

Вернуться назад  

Иван Шакуров

И.Ю. Пестряков

Афиша

"Туйаарыма Куо" (Китай) в исполнении Пекинского театра опера Куньцю
«Светлоликая Туярыма Куо» пьеса П.А. Ойунского созданная по сюжету олонхо «Нюргун Боотур Стремительный». История...
Дьырыбына Дьырылыатта
Олоҥхо театра Алтынньы ый 25 күнүгэр киэһэ 1830 чаастан П.П.Ядрихинскай Бэдьээлэ олоҥхотунан "Дьырыбына Дьырылыатта"...

Поиск